Дочитал-таки роман Астафьева. С большим, конечно, трудом. Почему конечно? ( Read more... )

эволюция виктора олеговича в последние десять лет как-то подозрительно похожа на эволюции российского фондового рынка последних десяти дней: если открывается, то только затем, чтобы больнее пиздануться.

вот чего никак не могу понять - это навязчивого у ап стремления заглянуть на сто тире пятьсот лет вперед. лейтмотив всей жизни: через четыреста пятьсот лет россию будет не узнать! да к тому времени и россии-то никакой не будет, неужели он не понимал. и какой вообще смысл в долгосрочных прогнозах?

и еще по поводу туберкулеза - это ведь заразная болезнь. мать болела ею, брат николай, кто-то из дядьев... с одной стороны - невозможно не заразиться, с другой - твердая уверенность, что сама по себе болезнь еще не приговор. брат коля помер, а мамаша живет себе.

Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода.

вычитал у черчилля в мемуарах

во время одной из мирных конференций (не помню, тегеран-43 вроде) речь зашла о том, что надо сделать с германией после войны. сталин сказал: а давайте расстрэляем 50 тысяч самых умных немцев, чтобы германия еще долго не смогла подняться. черчилль возмутился - дескать, варварство какое, я даже слышать этого не хочу. тогда взял слово рузвельт (подняться он, понятно, не мог и говорил сидя) - я вынужден поправить нашего советского друга, сказал он. предлагаю не расстреливать 50 тысяч немцев. предлагаю расстрелять 49 тысяч!
черчилль понял что над ним издеваются и убежал в другую комнату, где не было света. там он сидел в темноте на постели и плакал. и вдруг ему на плечи легли чьи-то руки. сквозь слезы уинстон увидел над собой улыбающиеся лица сталина и молотова. ну пашутылы и хватыт, сказал сталин. и все втроем они вернулись к столу.